Говоря о праве, о той или иной системе права, стандартно представляют, в конечном счете, связанную совокупность определенных возможностей, которые имеет социальный субъект в смысле осуществления целого своей жизни.
Здесь для исследователя открывается масса тропинок, масса перспектив движения, по которым можно пойти. Систему права можно рассматривать в нормативном плане, анализируя ее конкретные элементы и связи, и сравнивая ее структуру с другими возможными типами нормативных структур. Ее можно брать в социально-инструментальном аспекте, видя в ней регулятор (а иногда и катализатор) общественных отношений и «цементирующий раствор» общества. Можно разворачивать историко-генети-ческую, а так же культурологическую перспективы анализа, изучая диах-ронную эволюцию правовой системы, в зависимости от «культурно-исторической ситуации времени», обращая внимание на миграции юридических и контекстуальную включенность терминов, на преемственность нормативных контекстов и пр. Можно вести речь о политическом плане, развивая тему отношений права и власти. Этот список может быть продолжен. В качестве примера продолжения, гораздо более полного и обстоятельного, нежели наш перечень, стоит обратиться к докладу профессора П. М. Слоуна, представленному на этих «Чтениях».
Между тем, все это много- и разнообразие всегда имплицитно предполагает уже некий определившийся или заданный, «выкристализовавшийся субъект» с соответствующим форматом исполнения «возможностей». Однако, ясно ведь, что сама юридичность человеческого существа в качестве его жизненной черты и возможности, сама поставленность в правовое отношение, конституирование последнего, должны где-то быть, должны занимать некое актуальное место, т.е., именно как акт или событие мира, быть исполненнными, поверх и независимо от содержательных «представлений» (или «представаний») исторических, социально-политических, право-ведческих и пр., и пр. И это «место» должно быть совмещено с «местом» самого человека как такового во «всеобщей экономии мироздания», с предельной ситуацией и актами укорененности человеческого существа в мире, которые имеют размерность «события» или «судьбы».
А с другой стороны, это «место» имеет тогда характер «маточного раствора», в котором выпадает кристалл «субъекта права», вокруг которого заверчивается (уже на уровне его установленности) то, что называется «правовой системой», всякий раз заставая его уже имеющимся, уже наличествующим. Субъект «выпадает», но остается «динамика роста» (онтологическая динамика «мира в работе преднахождения» феноменом человека), которая в кристалл не вошла, но при этом содержит его, владея его формой и образом функционирования, и, связывая сам феномен права с его жизненными истоками и потенциями.
Иными словами, есть другой (по отношению к налично данному) срез или режим «события права», когда, фактически, само право есть возможность (именно не содержательно представляет «возможности», а как таковое оказывается возможностью) существования. Здесь манифестирует себя онтологическое требование вписанности в «основания мира» человеческого существа. Таким образом, мы попадаем в поле вопроса о том, как возможно право. Это есть онтологический вопрос. Собственно говоря, само открытие темы «определившегося субъекта», вместе с возможностью этого, означает перепадание в онтолого-метафизическую плоскость. Построение соответствующего дискурса есть задача (по-видимому, первостепенная) всякой философии права и напрямую связано с вопросом об условиях возможности феномена права.
При этом, именно в горизонте указанного вопроса, весьма разнообразными и сложными оказываются отношения «выпавшего субъекта» права и всей его сферы со своим истоком на уровне осуществления человеческого события.
Это может быть отношением «явления сущности», когда реализованный, эмпирически наличный правопорядок, оказывается стоящим в просвете своего бытийного истока в полном акте свободного сознательного существа, и, как таковой, держит открытым путь к нему, указывает на него, допуская тематическую фиксацию в пространстве рефлексии (в качестве модельного примера может быть взят греческий полис). Исток может различными способами «отпускать» «явление» права, продуцируя в нем собственные и, вместе с тем, предельные или элементарные необходимость и значимость (например, в формате «пробавления», «придатка», «блуждающей метки»).
Это может быть отношение «ухода», «экранирования», «не-содержа-ния-в-открытости», когда определенный правопорядок, система права отложились, отлились, а то, что его задавало и им как выходящим на сцену и закрепляющимся управляет, в наличных продуктах его присутствия и определенности исчезает. Нужно не забыть и типаж «тайны». Это может быть, также, формат «засоренности», «искаженности». Здесь возможны эффекты «подмены», «мифологизации» «симулякра», когда реализации правопорядка спаиваются в некие «миры» со своей топологией и способны полагать (подкладывать под себя) собственные посылки и начала (психологические, политические, общественные и т.п.). Для примера можно взять правовую систему позднего Средневековья.
Это может быть отношение «reductio ad absurdum», когда любой акт законопослушания, равно как и акт преступления закона, не имеют смысла (например, правопорядок 37-го года).
Все это - «жанры» воспроизведения правом, в качестве живого и реализующего «эффект нелокальности» образования, своих оснований. Их можно скрупулезно выводить в показ. Но в границах данного текста мы, конечно, не можем рассчитывать на это. Основной его мотив состоит в том, чтобы показать, что право, правовая система всегда предполагают «событийную добавку» и чтобы завоевать должное внимание к области онтологии правопорядка, отнюдь не точечной и отнюдь не гарантированно ясной и открытой.